[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Пот заливал глаза под визором, стекал по вискам, скапливался в ложбинке над верхней губой, и я не мог его вытереть, потому что обе руки держали ШАК, а каждое лишнее движение на этом ковре могло стоить нам всех.

Шаг. Пауза. Перенос веса. Скрип. Шаг. Пауза.

Дюк позади меня шёл ещё тяжелее. Штурмовой аватар весил чуть больше сотни кило, но широкие плечи и массивные ботинки делали его таким же неуклюжим на узкой тропе, как и «Трактор». Я слышал его дыхание за спиной, тяжёлое, сдержанное, и тихие матюки, которые здоровяк цедил сквозь зубы каждый раз, когда его ботинок проваливался в мох глубже, чем хотелось.

Шнурок вёл. Маленькая серо-зелёная фигурка впереди колонны, с поднятым хвостом и опущенной мордой, двигалась по серому ковру так, будто знала эту территорию всю жизнь. Каждый его поворот был точен. Каждая остановка осмыслена.

Он чувствовал то, что мы могли только видеть в режиме «Дефектоскопии», и вёл нас сквозь биологическое минное поле с уверенностью проводника, который ходил этим маршрутом сотни раз.

Миноискатель с хвостом и зубами. Стоимостью в жизнь каждого из нас.

Я шёл и считал шаги. Сто. Двести. Триста. Серый ковёр тянулся во все стороны, однообразный, пепельный, мёртвый. Тишина давила на плечи, и с каждым шагом мне казалось, что мы погружаемся глубже в чужой, враждебный организм, который чувствует нас, но ещё не решил, что с нами делать.

Четыреста. Пятьсот.

Один раз я оступился. Правое колено скрипнуло громче обычного, «Трактор» качнулся, и подошва ботинка задела край тёмного утолщения, которое я видел в «Дефектоскопии». Мох под подошвой вздрогнул. Пульсация побежала от моего следа кругами, быстрая, резкая, совсем другая, чем медленная рябь от обычного шага. Тревожная пульсация. Сигнал, который грибница послала вглубь, в корневую сеть, туда, где подземные нервы соединялись с чем-то большим.

Я остановился. Группа замерла. Шнурок обернулся и зашипел, тихо, сердито, как шипит кошка на щенка, который наступил ей на хвост.

Стоял. Не дышал. Ждал.

Пульсация ослабла. Затихла. Серый ковёр вернулся к обычному ритму, ленивому, анабиотическому. Грибница успокоилась. Приняла мой оступ за случайность, за падение ветки, за порыв ветра. Или просто не додумала до конца. Ещё не додумала.

Я выдохнул. Перенёс вес на левую ногу. Поставил правую точно туда, куда показывал «Дефектоскопия». В следующий раз скрипнуть громче я мог себе позволить только в одном случае: если собирался скрипеть последний раз в жизни.

Шестьсот. Семьсот.

Шнурок остановился. Поднял голову. Зверь посмотрел на меня через плечо и тихо пискнул. Один раз. Коротко.

Я не знал, что это значит. Но мне показалось, что Шнурок сказал: «Пока тихо. Идём дальше».

Мы шли. Семь человек и один динозавр, растянувшиеся цепочкой по серому ковру мёртвого мира, ступавшие в следы маленького хищника, который чувствовал то, чего не видели наши глаза и не регистрировали наши приборы. Впереди, за мёртвыми деревьями, за пепельным туманом, за Периметром Пастыря, ждал «Восток-5».

И Сашка.

Если он ещё ждал.

Подъём начался через час.

Серый ковёр грибницы истончился, уступая каменистой осыпи, и под ногами снова хрустел щебень, привычный, честный звук, от которого я испытал нелепое облегчение. Камень не пульсировал. Камень не передавал импульсы подземному богу. Камень просто лежал, и ходить по нему после часа балансировки на биологическом минном поле было всё равно что выйти из затопленной комнаты на сухой пол.

Холм поднимался круто, градусов под тридцать, и серые скользкие валуны, покрытые налётом спор, расползались под ботинками, как расползается мокрое мыло на кафеле. Каждый шаг вверх стоил двух шагов назад, и я упирался прикладом ШАКа в камни, используя карабин как альпеншток, потому что правая нога отказывалась сгибаться в колене и вместо толчка давала только жёсткую опору, прямую, как палка.

Кот полз. В прямом смысле. Контрабандист, чей лёгкий аватар и без того был истощён многодневным голоданием на гауптвахте, цеплялся за камни здоровой рукой, а загипсованная висела вдоль тела, бесполезная.

Алиса, идущая за ним, подставляла плечо, толкала в спину, хватала за ворот робы, когда Кот начинал сползать обратно. Маленькая, упрямая, сильнее, чем казалась. Хирург, который привык тащить пациентов с операционного стола, даже если пациенты не хотели жить.

На гребне мы легли. Все, одновременно, как по команде. На живот, на серые камни, вжимая тела в рельеф, и шершавая поверхность валунов впилась в грудную бронепластину «Трактора», в локти, в подбородок визора.

Я достал монокуляр. Поднёс к правому глазу.

Туман в низине редел. Утреннее солнце Терра-Прайм пробивалось сквозь серую пелену, слабое, болезненное, не дающее тепла, но дающее видимость. И эта видимость…

«Восток-5» лежал в полутора километрах внизу.

Я увидел базу и на секунду закрыл глаза. Открыл. Посмотрел снова. Изображение не изменилось.

Огромная корпоративная крепость, врытая в скальный массив. Бетонные стены толщиной в метр, рассчитанные на прямое попадание артиллерийского снаряда, почернели от налёта грибницы.

Тёмные нити покрывали бетон сплошной паутиной, проникая в трещины, в щели, в каждый стык между плитами. Вышки связи, которые должны были торчать над периметром, как иглы, сломаны. Обрубки стальных конструкций торчали из бетона, обвитые лианами грибницы, похожие на обглоданные кости. Прожекторы, когда-то заливавшие периметр белым светом, разбиты, и в их мёртвых рефлекторах блестела дождевая вода.

Но в центре базы, за кольцом мёртвых стен и сломанных вышек, стоял бункер. Стальные створки главной гермодвери, массивные, с гидравлическими замками, были закрыты. Намертво, наглухо, с той бескомпромиссной окончательностью, которая говорила: изнутри заперлись и наружу не собираются. На крыше бункера мигал одинокий красный огонёк аварийного маяка.

Жизнь теплилась. Внутри кто-то был.

Сашка…

Долину вокруг базы заполняли динозавры. Живые, настоящие, не гибриды из коконов. Ютарапторы, дейнонихи, стаи мелких компсогнатов, которые покрывали серую землю шевелящимся ковром. Я видел их в монокуляр, сотни тел, тысячи, и каждое тело двигалось.

Двигалось неправильно.

На это ушло секунд пять, чтобы понять. Динозавры не вели себя как животные. Не дрались за добычу. Не спали. Не метались хаотично, как мечутся стайные хищники на территории, которую делят между собой. Они двигались кольцами. Десятки концентрических кругов вокруг бункера, и каждый круг патрулировал свой сектор на строго определённом расстоянии от соседнего.

Равные интервалы. Синхронная скорость. Одинаковый ритм.

Когда один ютараптор в третьем кольце остановился, чтобы развернуться, остановился весь третий круг. Все одновременно, как остановились бы солдаты на параде по команде «стой». Секунда неподвижности. Потом движение возобновилось, синхронно, все в одну сторону, с одной скоростью.

Муравьиный рой. Единый организм, управляемый одним импульсом.

Я водил монокуляром по кольцам и считал. Ближнее кольцо, метров двадцать от стен бункера: крупные ютарапторы, парные, с серповидными когтями на задних лапах, которые блестели в тусклом свете.

Второе кольцо: дейнонихи, поменьше, быстрее, плотнее строй. Третье, четвёртое, пятое. Дальние кольца состояли из мелочи, компсогнатов, которые двигались сплошной бурой массой, и в этой массе отдельные тела были неразличимы, как неразличимы отдельные муравьи в колонне.

Дюк лежал рядом, прижав дробовик к груди. Его глаза, и без того немаленькие, расширились. Губы беззвучно шевелились, считая. Потом он присвистнул. Тихо, сквозь зубы, издал длинный низкий свист, в котором звучало не восхищение, а то трезвое признание безнадёжности, которое бывает у военных, когда они видят силы противника.

— Твою мать… Это не стая. Это долбаная армия, — наконец осознал он.